ся, бегать. А такого хамства, как в Новоровенецкой психбольнице, куда Его спустили после Казани — не было нигде. Ему там туго было, и мы с Сашкой Бреженевым поехали туда, а Учитель услышал Мой голос (я просилась у ворот меня пропустить) во дворе и кричит:

— Валентина! Спаси — погибаю! А у Леонтьевны, как у латыша: тело и душа — нет ни одной нигде копейки. Но если я не помогу — Учитель погибнет. И обратилась я к знакомым девчатам на маслобойню, чтобы они ссудили мне тонну масла без денег для продажи — доверие такое мне было, сразу дали, не отказали. Погрузили это масло в три мотоцикла, поехали в Коммунарск — дождь идет! И масла там полный базар, а купца нету. Поехали на шахту № 10. Надо освободить посуду, времени ездить туда-сюда нет, шла уборочная. Такие условия. А там женщина — депутат, член партии. Думаю: пойду к ней, а если я ее миную, то я тут же сгорю Подхожу к ней, прошу — а она предлагает и посуду — ванна, корыто. И сама она все вылила, а я целый день на горбу таскала это масло в Коммунарск. Вечером дала ей гостинец, а ее мужу — пол-литра. Распродала все масло — собрались у меня деньги, не мало. Расплатилась я с девчатами за масло и еще осталось. Иду я к заведующей больницы, оставляю ей деньги, а она меня — хвать! Я на колени, прошу извинения. Она берется за телефон — я бью по телефону; как завозились, я оттуда еле вырвалась, отошла. А тут кто-то из санитарок идет из Гукова на Шахту я к ней, прошу адрес этой заведующей. И рано утром еду домой к ней в Гуково. Прихожу, она дома. Поздоровались, стали говорить. Прошу прощения у нее: я, мол, поступила гадко, я колхозная неграмотная женщина: ни ума, ни обхождения у меня нет. И договорились с нею до того, что оставляю на столе у нее конверт с деньгами и уезжаю. А душа разрывается: двое детей дома. Приехала — дома все в порядке. Тут же пошла на базар, купила, что надо: бутылку ситра и еще что-то детям. Приезжаю в больницу когда, то Учителя ко мне выпускают, купаться разрешают в пруду — тут по-